Михаил Толмачёв (псевд.: Нéхорошев). Автобиография.

Стать взрослым? Никогда.
Пазолини


Я родился 14 сентября 1935 года в Ташкенте от национально и социально смешанного брака. Мой отец Василий Семёнович Толмачёв происходил из русской крестьянской молоканской семьи (корни - Тамбовщина, затем Закавказье - Дилижан, потом Средняя Азия), мать Мария Марковна Лившиц из еврейской средне- и мелкобуржуазной среды (корни - Белоруссия и Прибалтика), ее мать (моя бабушка Любовь Львовна) окончила Рижскую Ломоносовскую гимназию и зубоврачебное отделение медицинского факультета Имп. Юрьевского (теперь Тартуского) университета, стажировалась (в конце ХIХ в.) в США, помнила совсем новую Статую Свободы, рассказывала о жизнерадостных, опрятных негритянках в прачешных заведениях, сохранила стойкое неприятие маргарина вплоть до военных лет (когда и он отошел в область преданий - "Бабушка, что такое маргарин?" - после "Принцессы цирка" в театре оперетты; тогда в русском тексте фигурировал "король маргарина", потом исчез).

На долю родителей (отец - 1905-1987, мать 1908-1985) выпала вся советская история, немного не дотянули до конца, которого отец ждал всю жизнь; мать "в принципе" была за социализм, считала старый режим исполненным глубокой неправды. Отец в 15 лет ушел из дома, не захотел крестьянствовать, стал инструктором физвоспитания, работал "физкультурником", с небольшим перерывом во время войны, всю трудовую жизнь (с 1932 - в СаГУ).

В семье я рос почти постоянно единственным ребенком, со всеми вытекающими отсюда последствиями (в 1940 году, в день покушения на Троцкого, родился мой брат Дмитрий, но во время войны, в апреле 1942 г., он умер от скверного питания, не дожив и до двух лет; старухи говорили маме, глядя на совсем еще крошку: "Не жилец… красивый очень").

Войну помню от первого до последнего дня - и 22 июня (6 вечера, сидим у себя на крыльце на Энгельса, "по-настоящему", как скажет мне много лет спустя, Ахматова, Московской, радио нет и в помине, какой там Молотов, вот-вот должен начаться мимо нас вечерний променад, прибегает младший товарищ отца по работе, из "бывших", Борис Воронцов: "Война!" - "С кем?" - "С немцами"; Борис прошел всю войну без единого ранения; волейбол и ракетка помогли, говаривал его отец), и как призвали в августе отца (в декабре отпустили по болезни), и как выселяли в 24 часа немцев (соседей Церфасов разорили вчистую; от "старика" - фотографа Церфаса у меня до сих пор сохранились мои снимки в 5-летнем возрасте), и как ввели карточки, и как появились эвакуированные, и жуткий, темный декабрь 41-го (электричества не давали почти всю войну), и жутковатый 42-й, и "злосчастный Сталинград" (Георгий Иванов), и "великую Русь", сменившую "весь мир голодных и рабов" (людей старшего поколения это повергло в состояние шока - хотя "Жизнь за Царя" перелицевали еще до войны, но ее ставили "в столицах", и до провинции она не доходила), и многое, многое другое, о чем и вспоминать не хочется (умирающих от пеллагры на улицах военного и послевоенного Ташкента, жуткие убийства с целью грабежа, совершенные "в строгих правилах искусства" того времени, с выкалыванием глаз, "чтобы убийцы не отпечатались в зрачках"). В школе мучили головные боли (от голода), но "затируху", маш (крупа) и подпорченные яйца (на "оздоровительной станции") есть не мог. Выжил. Спасибо папе с мамой и бабушке Любови Львовне (разрешила продать пианино "Оффенбахер"; когда выносили, плакала). Было и нечто посветлее - "Леди Гамильтóн" в кинотеатре "Хива", съемки "Двух бойцов" на стадионе "Медик", которым заведовал отец, 9-е мая ("Миша, запомни этот день" - но это не мне, а на улице "одессит" сыну; для нас все с Украины были "одесситами").

В своей автобиографии я должен ответить на вопрос: "Как я дошел до жизни такой?" Отвечаю: "Ноги привели". Человек это то, что передали ему физически и духовно его родители и предки, то, чем он надышался в родном доме; последующие воздействия порой бывают существенными, хотя и не сущностными. Я не берусь (и не хочу) характеризовать, тем более оценивать своих родителей, но это были личности (или еще личности, ибо конвергенции капитализма и социализма сопутствовала утрата личностного начала в общемировом масштабе). Итак, я - это мои родители и предки. Затем:

1. Фундаментальная библиотека СаГУ (дореволюционные книги по истории - Гиббон, Дройзен, Егер, Брикнер, Лависс и Рамбо - "Всеобщая история" и "История XIX века", Альбер Сорель, Ипполит Тэн и проч., и проч., и проч. Отца даже вызывали к директору, но он "отбрехался". Думаю, что директор Бомштейн был вынужден проявить бдительность, а сигнал был от одной из выдавальщиц, возможно, той, у которой была очень приличная фамилия (Куликовская, из Одессы, привезла с собой картину Делароша "Христианская мученица времен Нерона в волнах Тибра"; но может это совершенная напраслина, сейчас ясно только, что сигнал был, Куликовская же при выдаче книг время от времени "брыкалась").

2. Музыкальный театр (ташкентские опера и оперетта с 8-10-летнего возраста; первая опера - "Евгений Онегин", привел отец). В балете блистали косившая под узбечку татарка Галия Измайлова и ее муж Борис Завьялов, но он был русский и даже в заслуженные не вышел, хотя плясал не хуже Барышникова (впрочем, это не комплимент) и, м.б., Лифаря. Но планида была другая.

3. Библиотека ташкентского Дома ученых (крылечко в три ступеньки на улице Правды Востока) - там саботировали, как могли, списки литературы на изъятие - можно было брать Андрэ Жида, "Профили" Эфроса, "Мейерхольда" Волкова, "Звезду" и "Ленинград" с Зощенко и Ахматовой, а также непроскрипционных, но и не доступных в других местах Пруста и Анри де Ренье (последнего я почти сразу занес для себя в разряд литературы для нэпманов, впоследствии был поражен, услышав от Сергея Аверинцева, учившегося в одно со мной время на филфаке МГУ, что он им в детстве зачитывался).

4. Школьные учителя (словесница Александра Павловна Коробейникова, историчка Лидия Ивановна Соболева, географ Павел Александрович Гузар, из пленных мадьяр, еще 1-й войны, благодаря ему "экономгеография" зарубежных стран зналась нами назубок; к слову, в Ташкенте осталось немало пленных венгров, переженившихся на русских, некоторые из них говорили по-русски преуморительно; как их понимали жены и дети, не возьму в толк; наверное, это было не главное).

5. Частный учитель французского языка (в школе был английский, его хорошо знала и преподавала Нина Петровна Кущ, освоившая его еще до войны, что тогда было большой редкостью) Николай Петрович Похьялайнен, 1925 г. р., эпилептик, талантливый историк, его даже оставили в аспирантуре, хотя в научной области неузбекам ходу никакого не было, но потом все равно затерли, стала прогрессировать болезнь, он покончил с собой.

6. Абрам Маркович Эфрос, "абсолютный критик" (по аналогии с ballerina assoluta) - личные контакты в Ташкенте и Москве в 1952-1954 гг. и доскональное знакомство со всем им написанным.

7. Фортепьянные концерты В. В. Софроницкого в 1953-1960 гг.

8. Из литературы - "Подземелья Ватикана" (прочитал еще при жизни Жида, в 1950 г.), "Жан-Кристоф" с гравюрами Мазереля, Пруст, "Имморалист", Тютчев, Ахматова, "Доктор Живаго" (со стихами), Бодлер (местами), "Ди-Эйч" (Жезл, Любовник; мой дед, как Аарон, вскоре после рождения отца, тайком ушел из дома и пропадал в Персии, был кучером у российского консула в Мешхеде князя Ансельмо ди Бададжо).

9. Цыганщина и "салон" (слушал с подмостков и Вертинского, и Церетели, и Юрьеву).

10. "Свидетели былого" - из детства и отрочества в Ташкенте, порой люди рождения 1860-х годов (еврей-старичок, веснушчатый, от него пахло земляничным мылом, он преклонялся перед Мережковским и имел слабость к "вопросам пола" - "когда юноша спит один, это вопиет к небесам" и т.п.; но - "помню, эту пьесу играла барышня, которой я был увлечен" (что-то из Чайковского, "Сантиментальный вальс", что ли); позже - В.В.Павлов, В.А.Милашевский, О.Н.Арбенина, О.Д.Яновская, Л.Д.Большинцова, Н.Д.Эфрос, С.Д.Цирель-Спринцсон.

И, конечно же, "друзья соседства" (Борис, Виталий), друзья в школе № 50 им. Сталина г. Ташкента (1943-1953, друг-враг "слон" Валерий, "рыжий" Игорь - поляк, на голову выше ростом, но был за даму на уроках танцев, нас учили всяким "падеграсам", даже "тангó" было под запретом, сносно вальсировать я не научился, м.б., ввиду специфичности дамы - обучение было раздельным: Сталин после 1937 круто взял курс на гимназию, и едва это стало давать кое-какие всходы, как Хрущев принялся за уничтожение фундаментального образования), а также "друзья потом" - В.С.Кадышев - коллега в области французской литературы, но также музыкант, и с ним так хорошо было вспоминать Ташкент - дом Керенского, Кашгарку, Хорошинскую и др., гутировать "колониальных" писателей - Лоренса Даррела, Маргерит Дюра, переноситься мыслями в Париж 1930-х годов; дружба с ним была опорой в самые трудные годы моей жизни 1978-1982, когда благодаря собратьям по цеху я был "вычеркнут из всех списков", положила этому конец только смерть Брежнева.

Я окончил романо-германское отделение филфака МГУ в 1958 г., сменил множество мест работы, был кандидатом филологических наук и доцентом зарубежной литературы. Это тоже "я" (или не "я"?) "Судьбоносными" были пребывания в рукописном отделении РГБ, иконном отделе реставрационных мастерских им. Игоря Грабаря (Марфо-Марьинская обитель), издательстве "Искусство". Впрочем, "судьбоносным" в жизни человека является всё.

В 1956-1983 гг. я был женат на Екатерине Всеволодовне Павловой, имею от этого брака потомство.

8 марта 1966 г., в чистый понедельник, принял православие и был окрещен в храме Знамения Пресвятой Богородицы, что у Рижского вокзала в Москве.

Печатаюсь с 1958 г. как историк литературы и искусства, с 1988 г., когда в России "ослобонилась печать", начал постепенно выступать в области собственно критики - литературы и искусства. После приезда в Германию (ноябрь 1992 г.) стал критиком по преимуществу ("Русская мысль", "Независимая газета", "Литературный европеец").

Я счастлив, что дожил до падения советского строя и Берлинской стены (воздвигнутой "отцом русской свободы" Хрущевым, палачом Будапешта и Новочеркасска), и считаю, что Б.Н. Ельцин поступил в высшей степени мудро и нравственно, прибегнув в октябре 1993 г. к "последнему доводу короля", как выражался "старина Фриц".

Имена У. Черчилля, Д.-Ф.Даллеса ("Будапешт - это начало конца коммунизма"), Александры Толстой, Казьенкиной, Кравченко, Антонио Палланте, папы Пия XII (анафема коммунистам 1949 года, услышал о ней по радио, загорая на мостках водной станции "Спартак" в Ташкенте), кардинала Миндсенти для меня не пустые звуки.

Сейчас я урывками читаю "Мемуары" Тэна Уильямса. Как жаль, что мы не пересеклись с ним в пространстве и времени. И как я ему завидую - родился, когда надо и где надо, жил, как надо, писал, как надо - всё, как надо. О, счастливчик! "Боги всё дают, бесконечные…" Любимцам своим, естественно, а не лицемерам и занудам вроде Томаса Манна.


The rest is silence.


18/19 февраля 2002 г.
Нюрнберг       

2a

 

Русские зарубежные писатели начала XXI века: Автобиографии / Составитель Владимир Батшев. - Франкфурт на Майне: Литературный европеец, 2004.

                                                                                                                    

© Михаил Васильевич Толмачёв (Michael Tolmachev)
При перепечатке любых материалов сайта ссылка на сайт http://michaeltolmachev.ru/ обязательна.